скрыть общую навигацию по сайту

Стратегии осмысления сложного

Е.Н. Ивахненко

 

Изменение стратегий осмысления сложного:

от метафизики и целерациональности к коммуникативной контингентности

 

Ключевые слова: целерациональность; контингентность; непредсказуемость; субъект-центрированный разум; коммуникативный разум; аутопойезис коммуникации; эволюция.

 

Аннотация. Статья посвящена проблеме различения рационально-инструментальных (целерациональных) и коммуникативных подходов к осмыслению сложных объектов.

Авторы, обращаясь к коммуникативным аспектам языка и общества в целом, опираются на работы Ю. Хабермаса и Н.Лумана. Непредсказуемость и случайность (контингентность) являются, по их мнению, главным условием аутопойезиса системы “язык-коммуникация”. Поэтому, утверждают авторы статьи, изучение генеалогии сложных социальных и техно-социальных систем должно осуществляться с использованием методов современных теорий коммуникации.

 

Ivakhnenko E.N.

 

Change of strategy of judgement of the complicated: from metaphysics and purpose-rationalize to communicative contingency

 

 

Annotation

Article is devoted to the problem of distinction is a rational-tool (the purpose-rationalize) and communicative approaches to understanding of the complicated objects.

Authors, addressing to communicative aspects of language and a society as a whole, lean on J.Habermas and N.Lumana's works. Unpredictability and accident (contingency) are, in their opinion, the main condition autopoiesis systems "language-communications". Therefore, authors of article assert, studying of genealogy complicated social and a techno-social of systems should be carried out with use of methods of modern theories of communications.

 

Keywords: the purpose-rationalize; contingency; unpredictability; the subject-aligned reason; communicative reason; autopoiesis communications; evolution.

 

 

 

«Окликнешь кореша из сумерек - Семен! -

и ждешь уверенный, а он Григорий вовсе..

«какие случаи напрасные везде...»

А.П. Цветков

 

В начале статьи уместно привести фрагмент из Нобелевской лекции И. Бродского, строку из эссе М. Хайдеггера «Изречение Анаксимандра» и две строки из стихотворения Б. Постернака.

Вот о чем сообщает И.Бродский в своей Нобелевской лекции (1987): «Пишущий стихотворение, пишет его потому, что язык ему подсказывает следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится и порой оказывается удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал». И.Бродский называет язык колоссальным ускорителем мышления, а поэта – тем человеком, который «испытав это ускорение однажды», попадает «в зависимость от этого процесса» – когда «будущее языка вмешивается в его настоящее» [2, с.17].

Далее – загадочное высказывание М.Хайдеггера: «Мышление должно стихослагать над загадкой бытия» [9, с.68]. И, наконец, последняя строка Б.Пастернака в известном стихотворении 1912 г.

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.

Мне хотелось бы предложить приведенные строки в качестве иллюстрации к проблеме эпистемологического постижения контингентности языковой коммуникации (См. Примечание 1), о которой пойдет речь в настоящей статье. Рассмотрим проблему в порядке первичного к ней приближения.

Как было сказано, в статье предлагается рассмотреть феномен контингентности и вытекающего из него непредсказуемости развития системы «язык-коммуникация». Обыкновенно этот вопрос рассматривается в русле субъект-центрированного подхода, как проблема сознания человека и его взаимодействия с сознаниями других людей. В основе такого подхода субъекты являются хозяевами своих языковых систем - они используют язык, чтобы транслировать акты самосознания. Люди либо говорят то, что думают, проговаривая свои мысли, либо за разговором их скрывают. В том и другом случае языку приписывается функция инструмента мысли, тогда как сама мысль (сознание) субъекта является субстанцией, которая к тому же располагает свойством истинной репрезентации объектов мира (Декарт). Кант, хоть и возражал против репрезентативности индивидуального сознания, тем не менее, всеми своими тремя великими «Критиками» вдохнул новую жизнь в субъект-центрированную философию разума. В последующей, после Канта, истории философии мы находим целую россыпь подходов, предложенных европейскими интеллектуалами XIX-XX вв., которые с различной степенью успешности преодолевают/укрепляют парадигму субъект-центричности: от Гегеля и Маркса до Фуко и Деррида.

Вовсе не секрет, что философы часто рассматривают теории мыслителей-предшественников как «путь к себе». Что поделаешь, история философии развивается через критику мыслителями идей предшественников и современников. Объектами такой критики становятся аксиоматические предустановки, базовые понятия, логика, методы построения и т.д., в которых были допущены, как полагают критики, те или иные ошибки. Анализ причин таких «ошибок», обусловленных эпохой, свойствами личности, приверженностью интеллектуальной традиции и т.д., сам по себе уже является частью вновь создаваемой конструкции.

Обращаясь к коммуникативным аспектам обратимся к работам двух выдающихся немецких мыслителей – Ю. Хабермаса и Н.Лумана. Каждый из них предложил свою теорию коммуникации: Ю.Хабермас – теорию коммуникативного действия, Н.Луман - системную теорию коммуникации. Их подходы не сводятся какой-то единой теории коммуникации, скорее, они схожим образом разделяют стремление создать европейский проект расставания с субъект-центрированным разумом и метафизикой целерациональности [8]. Не останавливаясь на различиях двух теорий коммуникации, выделим наиболее значимые для раскрытия темы контингентности социальной коммуникации смысловые единицы.

Прежде всего отмечу, что системная теория коммуникации сориентирована не столько в сторону ответа на вопрос? как осуществляется тот или иной коммуникативный акт?, сколько на вопрос: как возможна коммуникация? Ответ такое вопрошание предполагает соблюдение одного условия – это отказ от того, что сознание располагает трансцендентальными по происхождению и включенными в него привилегированными качествами. Чем тогда на самом деле обусловлена позиция наблюдателя? Н. Луман высказался на этот счет вполне определенно: как представить себе наблюдение, если не рассматривать самого наблюдателя как систему? как наука может наблюдать, сама не будучи системой… системой с социальной зависимостью? [3, c.63-64].

Практически всегда, когда мы рассуждаем о системах, мы наталкиваемся на сходство объекта нашего рассмотрения (включая нас самих и сам акт нашего наблюдения) с русской матрешкой, но с такой, в которой не удается обнаружить последнюю, неразборную фигурку. Что-то вроде перспективы из снов С. Гандлевского: «Снится мне, что мне снится,/ что еду по длинной стране…/ перспектива из снов/ сон во сне, сон во сне, сон во сне…». Бесперспективным в такой ситуации становится поиск субстантивного начала или первоэлемента коммуникативного действия.

Отправным пунктом в осмыслении системной теории, с нашей точки зрения, может служить тезис, предложенный Н.Луманом. Он прост, оригинален и даже тавтологичен – коммуникация осуществляется только через коммуникацию и не что другое. Иначе говоря, то, как развивается коммуникация, понять можно только из механизма ее самой, а не, из нашей - казалось бы очевидной - способности узреть в продуктах коммуникации ее суть. Например, - исходную способность личности «делиться» своими актами сознания с собеседником. Выдвигая этот тезис, Н.Луман прямо указывает на его связь с тезисом, предложенным в 70-е гг. прошлого века У.Матураной и Ф.Варелой. Эволюция, как писали выдающиеся чилийские нейробиологи, является продуктом не тщательно продуманного плана, а естественного дрейфа; она творит по аналогии с блуждающим по миру скульптором, а именно – так, как позволяет структура находок. В нашем случае важно подчеркнуть, что коммуникация, как и сама биологическая жизнь, не оставляет следов своих начал и не воплощает в своих конкретных проявлениях (акт коммуникации, клетка, организм и т.д.) самого способа, которым они порождены [4]. Если бросить взгляд дальше, то данное положение становится весьма значимым при рассмотрении таких процессов как развитие обществ, человеческой истории, образовательных систем, психики, человеческих судеб, Интернета и информационной сферы в целом.

Вернемся к коммуникации. Из сказанного следует, что нет какой-то рациональной коммуникации, предустановленной «самой ее природой». Напомним, что речь не идет о прикладных теориях коммуникации, своего рода коммуникативной компетентности, когда целью является успешная деятельность, та или иная – PR, пропагандистская, экономическая. Речь идет о коммуникации как системной теории общества. В свою очередь вопрос: как возможна коммуникация? сближается по смыслу с вопросом: как возможно общество? В этом отношении, не следует полагаться на то, что где-то в глубине коммуникации спрятан закон «правильного» ее построения, ожидающий своего открытия, как Америка ожидала своего Колумба. Коммуникация, согласно данному подходу, строится не на предустановленных нашим сознанием принципах «какой она должна быть», а на логике различений. Сознание (равно, осознание) коммуникативного акта всегда осуществляется после того, как механизм различений уже сработал. Мы каждый раз исходим из того, что объяснить коммуникативную ситуацию можем лишь позже. Но если нет рациональной коммуникации, то, что тогда есть? - Есть коммуникативная рациональность.

Таким образом, формулируется первый тезис. Он может быть представлен так: коммуникация выстраивает саму себя через себя же, осуществляя тем самым аутопойезис (самостроительство). Над ней не стоит никакая предустановка сознания. Коммуникация, в широком смысле слова, непредсказуема. Автор не связывает непредсказуемость с отказом от осознанного поведения личности и ее ответственности за свои поступки. Более того, установка на отсутствие предустановленного порядка (схемы, закона и т.д.) развития коммуникативного процесса, в широком смысле слова, предполагает куда большую ответственность, чем тогда, когда кто-то искренне считает, что он располагает неоспоримыми доказательствами его существования. Опыт истории показывает, что безответственные социальные действия чаще всего исходят от тех интеллектуальных групп, которые берутся исполнять роль проводников такой метаконструкции. Насилие – социально-политическое, интеллектуальное, физическое – наиболее вероятное следствие установки на стремление привести к «истинному» пониманию того как и куда должно развиваться общество. ХХ век оставил достаточно тому свидетельств.

Обозначенный подход к проблеме коммуникации следует, на иой взгляд, назвать неклассическим. Он осмыслялся с разных сторон: как условие образования смысла в словоупотреблении (в семиотике – Ч.Пирс, в семиологии – Ф.Соссюр) [6]; законов форм в логике («Законы формы» Дж. Спенсера Брауна) [12], эволюции живых организмов в биологии (У.Матурана и Ф.Варела) [11]. На коммуникации различений, как уже было отмечено, строит свою теорию социальных систем Н.Луман - один из самых влиятельных и, одновременно, «труднопрочитываемых» философствующих социологов современности.

Автор настоящей статьи, будучи ограничен установленными рамками статьи, не задается целью представить эпистемологию неклассической теории коммуникаций и ее логики различений исчерпывающе. Выбор – разбираться или оставить за пределами своего интеллектуального мира – за самим читателем. Системная теория коммуникации, построенная на логике различений, по меньшей мере, заслуживает того, чтобы ее изучали студенты социально-гуманитарных и педагогических факультетов.

В предложенной статье приводятся только некоторые понятия и термины (якоря), используемые в системной теории коммуникативных различений (1); кратко демонстрируется то, как работают некоторые звенья коммуникативных различений и примыкания смыслов (2); и на этой основе подкрепляется тезис о непредустановленности и непредсказуемости разрастания наполнения и границ поля «язык-коммуникация» и сходстве этого процесса с эволюцией живых организмов (3).

1. Тезаурус различений.

Тезаурус различений распознается, как правило, только после знакомства с текстами вышеупомянутых разработчиков коммуникативной эпистемологии и остается практически закрытым в случае, если такого знакомства еще не состоялось или оно было фрагментарным.

В обозначенном направление коммуникативной эпистемологии, используется иной, отличный от субъект-центрированного, тезаурус: «различение», «граница формы», «повторное вхождение формы» («reentry»), «примыкание», «конденсация», «оперативно замкнутая система», «структурное сопряжение», «самореференция-инореференция», «индикация-дистинкция», «наблюдатель первого порядка», «наблюдатель второго порядка», «двойная контингенция», «аутопойезис коммуникации» …

Ограничимся также несколькими утверждениями, которые служат, на наш взгляд, своеобразными маркерами не предустановленного (никем и ничем) развития-разрастания коммуникативного поля:

- коммуникативная теория не является допущением того, что все увидят одно и то же положение вещей, если должным образом поразмыслят;

- система всегда есть различение между системой и окружающим миром;

- окружающий мир не детерминирует структуры системы, система всегда «оперативно замкнута»;

- мы имеем дело с миром, в котором все, что может быть наблюдаемо, неожиданно становится контингентным (непредсказуемым и случайным) в зависимости от выбранных различений и др.

В нашем случае следует отказаться от привычного ценностного маркирования дихотомии неопределенность-предопределенность, когда за первой ее частью закрепляется то, что должно быть исправлено, за второй – то, к чему необходимо прийти в ходе мыслительного/деятельного акта/процесса. По инерции мышления, заполученной от начального (классического) представления о системах и их постижении, чаще всего мы склонны полагать, что первое (неопределенность) вытекает не из самого существа объекта, а является результатом своего рода неполноценного познания. Потому непредсказуемость (случайность) есть нечто такое, от чего следует избавиться посредством научного анализа, усилия мысли и действия. Достичь ясности того, какой механизм (схема, закон) положен в существо тех или иных процессов природы, общества и мышления – это то, чем должны заниматься ученые-естествоиспытатели, социологи, психологи… Странно было бы, если бы люди в одночасье отказались от такой позиции. Практически все открытия в естествознании, сделанные с XVII по ХХ век, так или иначе связаны с эпистемологической установкой поиска закона (функции), спрятанного в структурах изучаемого объекта. Так, Ньютон разгадывает загадку движения планет солнечной системы, демонстрируя тем самым триумф предсказуемости. И по сей день идеал классического знания – предсказать то состояние, в котором объект будет находиться в следующий момент времени. Чему, казалось бы, здесь можно возразить? Однако уже в середине XIX века наука стала отделять методы физики от методов биологии, которая взяла на вооружение виталистские или эволюционистские понятия и категории. В отношении знания об обществе и человеке еще сохранялась надежда, что в их недрах можно отыскать законы регулярности человеческого поведения, так же как из недр вселенной Ньютон «вырвал» закон тяготения. Бокль, например, объяснял неспособность историков создать четкую «продуктивную науку» только тем, что среди ученых-историков еще не было мыслителей такого масштаба, которые были среди математиков, физиков и химиков. Обобщением истории, полагал он, еще не занялись личности масштаба Галилея, Ньютона или Лапласа [1, с.73-74]. Конт, Ренан, Энгельс, Плеханов – список имен довольно значителен, – все они искренне отстаивали убеждения, что если должным образом (научным) систематизировать причины и следствия, то будут ясны схемы развития событий, а значит – будут предсказуемы. К концу XIX столетия стало понятно, что естественнонаучное и социально-гуманитарное знание не скроены по одному методологическому лекалу. Иначе к решению этой эпистемологической задачи отнеслись неокантианцы, В.Виндельбанд и Г.Риккерт, которые, избегая позитивистских обобщений, предложили разделение наук на номотетические (генерализирующие) и идиографические (индивидуализирующие).

На протяжении всего XX века европейские интеллектуалы с разных углов атаковали смысловые обобщения, порожденные философией модерна, это – поиски глобальных ментальных синтезов, принципов организации всякого сознания, исторического макросознания, глобальной историографии и т.д. Критиками философии модерна – Ницше, Хайдеггером, Хоркхаймером, Адорно, Батаем, Фуко, Деррида и др., – были предложены различные концептуальные модели ее преодоления. Фуко, к примеру, полагал, что историк имеет дело не с какой-то смысловой тотальностью, а с «популяцией рассеянных событий» [7, с.63]. Крупные типы дискурсов – философия, религия, историографиия – в философии модерна представлялись как некие духовные непрерывности, своего рода макросознания, развивающиеся в сторону все большего прояснения истоков и заложенных в них основополагающих смыслов. Фуко, отказываясь от поисков объясняющих принципов таких смысловых общностей как «ментальность», «дух», «исторический процесс» и т.п., предложил рассматривать их в плюрализме возникающих без всяких правил и тут же исчезающих островков дискурса. Критический историк, по его мнению, преодолевает метаисторию с ее ложной непрерывностью и обращает внимание на разрывы, пороги, мелкие незначительные факты повседневной городской и сельской жизни. То или иное толкование мира всегда втиснуто в семантические рамки – «формации дискурсов», – которые заключают в себе прерывистую последовательность необоснованных в своей сущности знаков. Формации дискурсов, по Фуко, происходят из практик власти, которые в свою очередь лишены каких-либо предзаданных правил. Поэтому, считает автор «Археологии знания», формации дискурсов не укладываются ни в какие универсалии и всегда «могут быть иными».

Таким образом, в основе дискурсивных практик Просвещения, было заложено стремление обнаружить основополагающие принципы построения природы, общества, сознания. Поиск единого управляющего уровня (закона, принципа или схемы внутреннего устройства и т.д.) остается по сей день чем-то похожим на остаточную манию генезиса - неизменно ориентироваться на то, каким должен быть результат познания объекта. Такому образцу (input/output) еще в 50-60 гг. прошлого столетия следовало и первое выдающееся поколение создателей кибернетики, науки об управлении – Шеннон, Нейман и Винер. Но так же, как в синергетических моделях развития второго поколения кибернетиков (Г.Хакен, И.Пригожин) неопределенности и случайности стали признаваться свойством некоторых объектов природы самих по себе (См. Примечание 2). Аналогично, в социально-гуманитарном знании (теории коммуникации) контингентность стала рассматриваться в качестве креативного момента совместного конструирования мира языковыми и когнитивно-инструментальными средствами.

2. Коммуникативные различения.

Чтобы прояснить то, как работает логика коммуникативных различений, остановимся главным образом на связке трех элементов коммуникативного действия. Это: сообщение – информация – понимание. Коммуникацию делает возможной отношение этих трех элементов, которые не совпадают, но в этом их качестве «несовпадения» являются условием ее осуществления. Не трудно предположить, что утверждение Н. Лумана – «информация в сообщении сама по себе не содержится», – встроенное в различения вышеприведенных трех элементов коммуникации, вызовет недоумение со стороны тех, кто осмысляет коммуникацию в ее прикладных или субъект-ценрированных интерпретациях.

Напомним, что авторы предпринимают попытку показать то, как непредсказуемость и случайность, могут служить условием разрастания системы «язык-коммуникация». Следуя данной установке, необходимо утверждение «информация в сообщении сама по себе не содержится» подкрепить другим, а именно – «в коммуникации не передается какой-то неразложимый элемент сообщения». Информация присутствует в сообщении только потенциально. Функциональными эквивалентами сообщения могут служить: язык, магнитофонная кассета, жесткий диск ПК. Самое распространенное заблуждение, что информацию можно «передать» (подобно - переписать на другой носитель) от одного субъекта другому.

Коммуникация, в таком контексте, есть «определенный тип наблюдения». Напомню, что речь идет не о наблюдении как усмотрении какой-то части внешнего мира мыслящей субстанцией сознания с последующей репрезентацией усмотренного в языке. В данном случае наблюдение системы, есть то, что система (субъект, организм, социум, Интернет-коммуникация) своими различениями только реагирует на различения во внешнем мире, но не усваивает их и не переносит в себя. Причем какие-то «объективные» изменения внешнего мира не проникают (не переходят) в систему. От внешнего мира система претерпевает сообщение - импульс, (возбуждение, ирритацию), - которое может стать или не стать информацией только в самой системе. Словом, только внутренние механизмы, конфигурации внутренних различений системы превращают сообщение в информацию.

Поясним сказанное на примерах выстраивания речевой коммуникации. Так, один человек говорит другому (передает сообщение): «Ты слышал, что на Фукусиме-1 снова произошла утечка радиации». Т.е. речь идет о каком-то событии. Другой (адресат), возможно, реферирует поступившее сообщение, например, так:

1) «Атомные станции – большой риск для населения любой страны»;

2) «Он хочет узнать, был ли я дома вечером»;

3) «Он полагает, что я настолько беден, что дома у меня нет телевизора, не говоря уже о ПК»; или так:

4) «Он со мной заговорил о Фукусиме, чтобы я не вспомнил, что сегодня он должен вернуть долг».

В соответствие с тем, в какую информацию превратилось сообщение, ответы могли быть, к примеру, такими:

1) «Катастрофа, но японцы справятся и с этой бедой»;

2) «Да, смотрели и переживали всей семьей»;

3) «Да, на моей плазме было хорошо видно как взорвался третий блок»; или

4) с упреком: «Ты мне зубы не заговаривай. Когда деньги вернешь?» и т.д.

Таких «информаций» из одного сообщения может быть достаточно много. Все дело в том, что никакое высказывание не несет в себе четкого набора интерпретаций (М.А.Розов). Поэтому не бывает предложений, которые в точности соответствовали бы своему смыслу (А.Уайтхед).

Вернемся к приведенному нами примеру речевой коммуникации. В первых двух случаях коммуникация имеет больше шансов быть направленной по пути тематизации «трагедии Фукусимы», «безопасности атомной энергетики» и т.д. Хотя не исключено, что в коммуникации будет выбрана третья опция «богатство/бедность», а все остальное отброшено. В последнем из приведенных вариантов вовсе отбрасывается то, что собеседник (допустим, искренне) хотел сообщить, а коммуникация направляется в русло денежных отношений двух субъектов.

Предельно кратко несовпадение сообщения и информации передается в известном анекдоте: «Рабинович, как здоровье? - Не дождетесь».

Но если сообщение не совпадает с информацией. Что же тогда понимание? Понимание – это «осознание» различия между тем, что несло сообщение и что из него отобрано в виде информации. Понимание определяется так же, как наблюдение второго порядка. Можно сказать, что вышеприведенные комментарии к примерам несовпадения сообщения и информации могут служить демонстрацией понимания. Эти комментарии, обозначают границы, различения инореференции (сообщения) и самореференции (информации).

Итак, понять в коммуникации – значит «осознать» различие сообщения и почерпнутой в нем информации. Здесь закавычить слово «осознать» просто необходимо, так как сознание, как это уже отмечалось, обращается к коммуникации, когда та уже осуществилась.

Из сказанного выстраивается одно из основных положений системной теории коммуникации, которое представляю в качестве второго тезиса статьи: языковая коммуникация протекает только через сознание, посредством сознания, но на уровне операций никогда не является сознанием.

Сознание Другого (Alter) принципиально недоступно для меня. Оно не может «переливаться» в мое сознание, «переходить» в него. Аналогия с товарно-денежными отношениями, как производства сознания и его последующего обмена, не является корректной для определения социальной коммуникации. Каждый участник диалога «обслуживает» коммуникацию, вступает в нее, но - только на правах оперативно замкнутой системы с собственным набором дифференциаций и различений.

В этом отношении коммуникация субъектов, располагающих сознанием отличается от взаимодействия (эволюции) клеток и организмов в животном мире только одним приобретенным в эволюции свойством – а именно тем, что субъекты могут располагать позицией наблюдателя 2-го порядка. Напомним еще раз, что речь идет о наблюдателе в коммуникативной его интерпретации, тогда как сама коммуникация в обществе, также как и эволюция живых организмов, в широком (нелокальном) смысле слова вовсе не строится по какой-то предустановленной схеме (модели, замыслу, цели). Поэтому коммуникацию можно рассматривать как изобретение, возможно, продолжение эволюции. По определению того же Н.Лумана: «Коммуникация – очень устойчивое и чрезвычайно эластичное изобретение эволюции» [3, с.228]. Эволюция живых организмов и коммуникация, образующая социум, обе, в длительной или даже короткой исторической перспективе, непредсказуемы.

3. Контингентность (случайность) разрастания коммуникативного поля.

Вернемся к семиотическому треугольнику Огдена и Ричардса (треугольнику Фреге). Применительно к нашему случаю, обратим внимание на то, как согласуются положения структурной лингвистики и теории коммуникации.

Согласно Ф.Соссюру, знак понимается как двусторонняя форма с внутренней и внешней сторонами. При этом означающее (внутренняя сторона) произвольно, т.е. оно полностью свободно относительно означаемого (внешней стороны). Означающее (слово, морфема, монема) м.б. определено лишь посредством другого означающего.

Зададимся вопросом: как, каким способом, репрезентирует себя означающее (внутренняя сторона)? – Коммуникативным способом: подсоединяясь к другим оптическим и акустическим формам в оптических и акустических медиа. Медиа, в данном случае, выступает язык, который представляет собой большой массив возможных коммуникативных событий. На этот массив (язык) и накладываются формы различения, придающие событию смысл.

Поставим вопрос иначе: как, каким способом, репрезентирует себя означаемое (внешняя сторона)? – Также коммуникативным способом: репрезентируя внешний мир, означаемое остается автономным, так как не включает в себя свойства (какие то ни было элементы) внешнего мира.

В современной лингвистике уже со времен публикации лекций Ф. де Соссюра (1916) [6] стало общим местом положение о произвольности связи означающего и означаемого. Знак – результат ассоциации одного с другим, а следствия из произвольности неисчислимы. Мы не можем с позиций лингвистики ответить: почему язык выбирает вот этот знак, а не другой?

С опорой на теорию коммуникации, построенную на логике различений, мы можем констатировать (См. Примечание 3), что слово (как знак) сохраняет свою идентичность (независимость от смысла), благодаря его составленности из дифференциальных элементов – фонем (звуков и букв). Смысл фонем состоит в «чистой коннективности» (в значении присоединимости, подсоединимости): 1) присоединении одной фонемы к другой; 2) различении одной фонемы с другой.

«Чистая коннективность» обеспечивается правилами построения лексико-грамматического состава идиом, установлением сочетания языковых единиц (фонем), зафиксированным словарями, грамматикой, идиоматикой.

Коммуникативный механизм произвольности различений, их закрепления (конденсации), повторения (рекурсии) и присоединения (коннекции) в чистом виде проявляет себя на самом нижнем этаже языковой коммуникации – на уровне скрепления фонем в слово. На этом уровне «чистая коннективность» не требует референции к внешнему миру.

И только знаки как монемы снабжают означающее подлинным семантическим смыслом. С одной стороны, монемы уже связаны с референцией со смыслом как означаемым внешнего мира. С другой - их идентичность поддерживается закрытой и автономной последовательностью фонем.

Таким образом, лингвистика эксплицирует коннективные механизмы языковых элементов (составление словарей, экспликация грамматических правил и т.д.) без их референции к внешнему миру языка. Но в той мере, в которой лингвистика апеллирует к внешнему миру языка - отношению означающего (информация) и означаемого (сообщение), она интегрируется в теорию коммуникации. Именно в этом своем коммуникативном статусе лингвистика, выходя за пределы своей профессиональной компетенции, смыкается с теорией социальных систем. Предметом же социальных систем является социум/общество.

Сама по себе контингентность (в том же значении случайного ситуативного изменения) коммуникативных актов исследуется уже в теории социальных систем. Так, нормативные ожидания в обществе задаются, в том числе, структурами языка. Однако языковая автономия вносит непредсказуемость во всякий коммуникативный акт в отдельности и в коммуникацию в целом. Языковая автономия делает возможной языковую мутацию, роль которой в развитии общества и культуры напоминает ту роль, которую играет мутация живых организмов в процессе эволюции.

Отсюда выстраивается заключительный третий тезис: неопределенность (контингентность, непредсказуемость, случайность) выступает непреложным условием развития такой сложной аутопойетической системы как социум. Данный тезис распространяется и на выделившиеся внутри социума самостоятельные (самостроящиеся – аутопойетические) техно-социальные системы – финансовый рынок, СМИ, Интернет…, – порождающие многочисленные социальные риски с непредсказуемыми последствиями. И.Бродский в «Двадцати сонетах Марии Стюарт» писал: Случайное, являясь неизбежным,/ приносит пользу всякому труду… Однако ж, к этому следует добавить, что «случайное, являясь неизбежным», кроме всего прочего является еще и испытанием нашей философской состоятельности, зрелости. В контексте сказанного такая зрелость обретается с постижением того, что установка на познание объекта со стороны его имманентных свойств, во-первых, ограничена пределами сложности самого объекта; во-вторых, искажает представление о процессах самовозрастания сложных объектов, подобных социуму; и, в-третьих, служит оплотом метафизического (либо трансценденталистского) определения позиции самого познающего субъекта (наблюдателя). Исследовательские стратегии, включающие коммуникативную контингентность, позволяют, на наш взгляд, описать наиболее релевантным способом не только «жизненный мир» человека, но и генеалогию многочисленных социальных и техно-социальных систем, с которыми он беспрестанно вступает в отношения, но теперь уже, как оказалось, не столько на правах кормчего, сколько номады – идущего туда, где никто еще до него не был.

 

 Литература

 

1. Берлин И. Естественная ли наука история// Берлин И. Философия свободы. - М.: Новое литературное обозрение, 2001.

2. Бродский И.А. Нобелевская лекция// Бродский И.А. Стихотворения. – Таллин: Изд-во «Александра», 1991.

3. Луман Н. Введение в системную теорию/ Пер. с нем./ К.Тимофеева. М., 2007.

4. Матурана Ф., Варела У. Древо познания/ Пер. с англ. Ю.А.Данилова. – М.: Прогресс-Традиция, 2001. 

5. Розов М.А. Теория социальных эстафет и проблемы эпистемологии. – Смоленск, 2006.).

6. Соссюр Фердинанд де. Курс общей лингвистики. Пер. с французского. М.: Едиториал УРСС, 2004. 

7. Фуко М. Археология знания. – СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия»; Университетская книга, 2004.

8. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. Двенадцать лекций/ Пер. с нем. – 2-е изд., испр. – М.: Издательство «Весь   мир», 2008. 

9. Хайдеггер М. Изречение Анаксимандра// Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге: Сборник: Пер. с нем./ Под ред. А.Л.Доброхотова. –М.: Высш. шк., 1991.

10. Чернавский Д.С. Синергетика и информация: Динамическая теория информации. – М.: Наука. 2001.

11. Maturana H.R., Varela F.J. Autopoiesis and Cognition. The Realization of the Living. Dordrecht, 1980.

12. Spencer Brown G. Laws of Form. Georg Allen and Unwin Ltd. London, 1969.

 

Примечания

 1. Русское слово «случайность» не полностью совпадает с английским «контингентность» (contingency). Контингентность точнее и глубже передает смысл антифундаменталистских установок, например, в современном непрагматизме (Р. Рорти). Под контингентностью следует понимать ситуативность, привязанность любого феномена к определённому месту и времени, а также непредзаданность существования человека в исторически изменчивом мире, его непредсказуемость и амбивалентность.

2.  Здесь следует обратить внимание на пограничные (естественнонаучные/гуманитарные), с нашей точки зрения, аспекты синергетики, разрабатываемые такими отечественными исследователями как С.С.Хоружий и Д.С.Чернавский.

3.  В этой части аргументации авторы опираются как на работы Н.Лумана, так и на исследования А.Ю.Антоновского. (См.: Антоновский А.Ю. Никлас Луман: эпистемологическое введение в теорию социальных систем. – М.: ИФ РАН, 2007. 135 с.).