Рецензия на книгу М.А. Розова «Теория социальных эстафет и проблемы эпистемологии» (Смоленск, 2006. -439 с.)

Ивахненко Е.Н. 

 

Выход в свет объемного труда известного российского философа Михаила Александровича Розова предоставляет читателю возможность познакомиться с суммирующим результатом его многолетней работы над фундаментальными проблемами эпистемологии и философии науки.

 

Уже само по себе ознакомление с наименованиями разделов глав и параграфов книги позволяет сложить представление о масштабе обобщений автора, его способности охватить широкий спектр конкретных вопросов естественнонаучного и гуманитарного знания. Читателю предоставляется возможность совершить необыкновенное, увлекательное и, наряду с этим, вовсе не легкое путешествие: познакомиться с улыбкой Чеширского Кота, перенестись в царство парадоксов структурной лингвистики Ф. де Соссюра и Э. Бенвениста, попасть в пространство сказки Проппа, после чего с легкостью обратиться к «третьему миру» К. Поппера, а потом погрузиться в сферу интерсубъективных правил теории литературы Р.Уэллека и О. Уоррена… Предложенное М.А. Розовым движение по пути широких аналогий позволяет встроить в контекст общей задачи рассмотрение, казалось бы, малозначимых сюжетов из истории науки (как, например, догадки Ч. Дарвина о происхождении коралловых островов, или фрагменты из истории развития чертежа в России) и, наряду с этим, предоставить возможность вчитаться в сложные места в текстах Д. Максвелла, Э. Маха, Н. Бора, В. Гейзенберга, Л.И. Мандельштама...

 

Трудно, если вообще возможно, поставить рядом с именем М.А. Розова кого либо из круга российских авторов, располагающего возможностями развернуть в деталях столь широкую иллюстрацию научных исследований – фундаментальных и прикладных, осуществляемых в пошлом и реализуемых в настоящем. Не буду оригинальным если предположу, что использованные в книге казалось бы забытые навсегда фрагменты постановки и решения исследовательских вопросов оживляются средствами самой предложенной концепции. По сути, М.А. Розов самой постановкой проблемы меняет ракурс рассмотрения фрагментов истории науки, заставляя читателя обратить внимание на те частности и детали, которые не видны с «пригорка» устоявшихся делений и классификаций.

 

В первую очередь следует выделить основные положения, которые позволяют удерживать в едином концептуальном поле столь разнородный – тематически и предметно - материал. Представленные феномены научного знания, также как и коммуникативные функции языка и вся сфера трансляции опыта и человеческой деятельности в целом рассматриваются в контексте воспроизведения образцов. Автор по ходу изложения не раз возвращает читателя к важнейшему для всего понимания его концепции тезису: образцы не задают четкого множества их реализаций, а приобретают относительную определенность только в контексте других образцов. Этот тезис позволяет: а) развернуть центральные понятия всего исследования - «куматоиды» (от древнегреч. – волна) и «социальные эстафеты»; б) показать их действенность в рамках исследования семиотических объектов и построения научных программ в различных предметных областях знания; в) сформулировать на основе раскрытия эстафетного принципа трансляции знаний и социальных практик содержание общей идеи задачи эпистемологии и философии науки.

 

В четырех разделах книги размещена трехслойная смысловая структура.

Первый слой создается на основе самой постановки ключевого вопроса о способе бытия семиотических объектов. Этим вопросом автор обозначает самые первые подступы к освещению концепции и им же, называя «главным в этой книге», подводит итог всего исследования. Предложенная М.А. Розовым «волновая семиотика» позволяет глубже всмотреться в парадокс, обнаруженный еще Ф. де Соссюром, когда «точка зрения на объект, создает этот объект» (С.23-25). Для него природа всяких волновых процессов - в семиотике, физике, почвоведение, климатологии… – важна прежде всего со стороны отказа от материала, внутренних свойств (морфологии, вещества, субстанции) транслируемых объектов – социального опыта, знания, образцов поведения и действия, научных программ.

 

Вход в «невещественную» природу социальных эстафет открывается автором со стороны «волшебных» свойств семиотического треугольника Фреге, где имя содержательно (онтологически) никак не связано с денотатом. И только в пределах конкретных речевых практик, в которые вовлечены люди – единственные носители и, одновременно, трансляторы этой мнимой связи – устанавливаются их смысловые соответствия. Реальные связи, М.А. Розов предлагает искать в другом мире – мире идеальных объектов, для чего в следующем аналитическом слое своей книги обращается к реальному миру социальных эстафет и их различным рефлексиям.

 

Второй слой авторской мысли составляют социальные эстафеты знания (куматиоды), которые представляются как невещественный волноподобный процесс передачи социального опыта, который собственно образует и длит социум в историческом времени. Полагаю, что важно вслед за автором выделить два свойства, коренящиеся в самой природе социальных эстафет. Это - невозможность разложения их на элементарные составляющие и то, что они, подобно элементарным частицам в физике, не существует изолированно, но только в рамках социального целого (С.71). Способ бытия социальных эстафет, как и способ бытия семиотических объектов, безразличен к субстрату, его наполняющему. И здесь, как мне представляется, мы существенно опростим мысль М.А. Розова, если поддадимся искушению увидеть все только так, как на то наталкивает аналогия между описаниями волновых процессов в физике и представленной экспликацией социальных (и гуманитарных) куматоидов. Авторская мысль простирается значительно дальше. Попытаемся за ней проследовать. Но чтобы сделать следующий шаг, необходимо обстоятельно разобраться в разделе книги, отданном анализу рефлексии и рефлексивным преобразованиям.

 

Так, обращаясь к социальным эстафетам, автор подчеркивает необходимость вернуться к дихотомии понимающего и объясняющего подходов. Понимающий подход связан с вербализацией содержания образцов и представляет собой их феноменологическое (не в смысле философской феноменологии) описание. Объясняющий подход нацелен на выявление строения и структур самих эстафет (социальных куматоидов, научных программ). Здесь М.А. Розов обращает внимание на определенный категориальный изоморфизм, который устанавливается соответствием понимающего подхода в гуманитарных науках и феноменологического описания в естествознании, к оценке значения которого мы еще вернемся. В конкретной же деятельности исследователя часто возникает «морфологический парадокс», когда феноменологическое описание представляется или выдается за анализ структуры. Складывается представление (мнимая связь), что научная программа вырастает из феноменологического описания данного образца как такового. Ситуация проясняется, если обстоятельно разобрать то, как осуществляется трансляция знания на самом деле.

 

Социальные эстафеты могут существовать и передаваться как неявным образом, так и будучи опосредованными (проявленными) средствами языка. В последнем случае они становится объектами рефлексии. Изучения рефлектирующих систем (систем с рефлексией) чрезвычайно важно для всего понимания (и объяснения) механизма трансляции социального опыта, а теория опосредованных социальных эстафет в основе своей представляется как совпадающая с теорией рефлексий и систем с рефлексией. Системы с рефлексией, по М.А. Розову, - это социальные образования, в рамках которых не только осуществляется определенное поведение, но и реализуется описание этого поведения. Полученные описания используются для дальнейшего воспроизводства широкого спектра социальных действий – в речевом общении, науке, литературе, производстве и т.д. Но объектом изучения может быть и сама рефлектирующая система. В этом случае мы получаем «надрефлексивную» позицию, предоставляющую возможность описания эстафетных структур – самого механизма воспроизводства поведенческих актов и социальной памяти в целом. Надрефлексивная позиция – это позиция теоретика, в том числе и того, кто берется за вопросы эпистемологии и философии науки. Такую позицию демонстрирует сам автор, и она не совпадает ни с понимающим, ни с объясняющим подходом, а только - с анализом их взаимоотношений в рамках рефлектирующей системы как целого.

 

Соотношение феноменологии деятельности (понимание), ее вербализации (объяснение) и выстраивания надрефлексивной позиции может быть понято и по аналогии с принципом дополнительности Н. Бора. Представленное в таком смысле явление дополнительности призвано пролить свет на решение ряда методологических проблем гуманитарного в том числе и проблем эпистемологии и философии науки. Остается только сожалеть, что из тридцати пяти страниц, отданных решению поставленной задачи, автор оставил для философии науки всего полстраницы, ограничившись выводом: «философия науки не может изучать нормы в полной абстракции от их содержания, а методология в свою очередь должна осознавать природу и место создаваемых ей теоретических конструктов» (С.231).

 

Пусть читатель сам решает насколько уместно привлечение принципов квантовой механики - дополнительности и несепарабельности (квантовой запутанности) [1] – для смыслового описания куматоидных механизмов трансляции социального опыта. С моей точки зрения, оно вполне уместно уже потому, что включение М.А. Розовым в свою концепцию положения о категориальном и понятийном изоморфизме гуманитарного и естественнонаучного знания вкупе с другими составляющими его аргументации позволяет выйти за рамки формального нормативного методологического анализа науки. Развивая это и другие положения своей концепции автор сумел перевести взгляд заинтересованного читателя с теории и методов науки, на ее смысловое наполнение, эмпирическое богатство, вариативность, обусловленность социальными образцами и программами. И, что особенно важно, в этом контексте он сумел показать неразрывность изучения эпистемологии и философии науки с описанием того, как фактически работает ученый и «в силу каких обстоятельств работает так, а не иначе». Последнее дает основание автору сделать несколько неожиданное утверждение – «история философии науки начинается с работ Томаса Куна» (С.321), - которое трудно назвать бесспорным, но оно в контексте подхода М.А. Розова приобретает определенный смысл: ведь Кун впервые широко представил науку в модальности существования (а не долженствования), как некий естественный объект, со своими образцами постановки и решения конкретных задач и проблем. Тем самым, утверждает автор «Теории социальных эстафет», была впервые очерчена граница между методологией и философией науки (С.325).

Третий слой книги составляют оптики социальных эстафет, через которые автор предлагает читателю рассмотреть конкретные вопросы знания и развития науки – это: описания и предписания, референции и репрезентации, группы научных программ, их когерентное продолжение, механизмы перестроений, новации и др. Так, например, М.А. Розов полагает, что бурная полемика вокруг «Структуры научных революций» заслонила от нас главное, что сделал Кун – он впервые изобразил («крупными мазками») первую модель науки. В этой модели не столько ученый свободный творец, делающий науку, сколько наука «делает» его как ученого. Но М.А. Розов предлагает идти дальше. В первую очередь, как он полагает, обращение к теории социальных куматоидов позволит построить более однородную (по сравнению с парадигмами и «нормальной наукой» Куна) модель науки. Вместо идеалов и норм (приборов, методов…) ключевое значение в построении философии науки приобретает концепция множественности образцов и эстафетных программ. В таких условиях, полагает автор, существенно расширяются рамки свободы выбора ученого. Кроме того, важной предпосылкой творчества в науке М.А. Розов считает вербализацию эстафет. Таковая, будучи представленной задачей анализа, позволит рассматривать науку как «систему с рефлексией», которая постоянно строит описания своих собственных действий.

Сам автор не остается в стороне и предпринимает самостоятельную попытку усовершенствовать дисциплинарную матрицу Куна посредством классификации основных групп научных программ и подробного анализа дисциплинарных комплексов. В составе науки он выделяет три группы программ. Это: 1) программы получения знаний (методические и методологические) ; 2) программы систематизации (коллекторские) и 3) аксиологические программы. Так, методические программы состоят из большого числа непосредственных образцов, когда путь (алгоритм) решения еще не найден, но образцы все же задают некоторые ориентиры поиска. Здесь зарождается (в смысле открытия нового) и проявляется категориальный изоморфизм различных областей знания. Но по настоящему эвристический дух в исследование привносят программы методологические. Эвристика в данном случае истолковывается в терминах комбинаторики и когерентности социальных эстафет, когда явным или неявным образом осуществляются «попытки использования в рамках одной научной дисциплины опыта других научных дисциплин» (С.343). Интуиция, фантазия, эмоциональный тонус – все это, говоря словами М. Полани, личностное знание (неявное, молчаливое), которое остаются при самом исследователе и не включаются напрямую в волну социальной памяти. Таковая формируется и передается эстафетой коллекторских программ, где вступают в силу стандартизации, описания образцов и формулировок, принципов исследования и оценок полученных результатов.

 

Но есть ли место в теории социальных эстафет механизму новаций? Этот вопрос, пожалуй, один из самых сложных для любого исследователя, работающего над проблемами эпистемологии и философии науки. Наш автор вовсе не исключение, и к этому вопросу в той или иной форме он периодически возвращается в каждом из разделов книги. Наконец, в последнем разделе (в гл. IX) он предоставляет описание механизма новаций таким, как его видит сам в оптиках социальных эстафет. Основной тезис – «для того, чтобы совершить революцию, надо действовать в традиции» - позволяет сложить некоторое представление о ходе авторской мысли: механизм новаций укладывается в размышления о «когерентных эффектах знания» и может быть описан в терминах перестроек, конструирования, сборки, комбинации, «когда результаты в рамках одной программы революционизируют другую» (С.372) и т. д.

 

В этом пункте вырастает одно из возражений, которое может быть предъявлено автору. Для пояснения его сути необходимо его несколько радикализировать. Начать следует с вопроса: откуда берется новое (читай – новые идеи, концепты, образцы, открытия) в науке? Если новое знание в науке есть результат комбинаторики, наложения волн («куматоидов»), как то поясняет автор, то, строго говоря, является ли оно «новым»? Или однажды возникшие социальные эстафеты, подобно «царству идей» или «ящику Пандоры», уже содержат в себе возможности всех последующих порождений? Уверен, что одной комбинаторики (пусть и волновой со всеми ее когерентными эффектами и интерференционными картинами) явно недостаточно для создания удовлетворительной на сегодняшний день модели возникновения новаций. Ведь еще А. Эйнштейн отмечал, что нельзя прийти к открытию путем перегруппировки известных положений? Попросту говоря, комбинировать возможно только то и тем, что уже есть. Но попадает ли такое возражение в цель? И о том ли самом говорил Эйнштейн? Полагаю, что по самому значению и понятийной сложности задача, к решению которой подступился М.А., вполне сопоставима с той понятийной сложностью, которая заключается в описании «рождения и жизни» элементарных частиц – они, попросту говоря, могут проистекать оттуда, где их не было вовсе, во всяком случае они не существовали в своей позднейшей субстантивной явленности.

 

Ситуация напоминает ту, в которой отец Ричарда Феймана, будучи озадаченным некоторыми иллюстрациями квантовых эффектов, ставил вопрос перед своим сыном. «Если при переходе из одного состояния в другое, - допытывался он, - атом испускает световую частицу, которая называется фотоном, то этот фотон находится в нем заранее?». Получив ответ - «нет, заранее этого фотона там нет», - Фейман старший так и остался в недоумении - «Откуда же он тогда появляется? Каким образом он выходит?» И тогда после не очень успешных попыток объяснить своему отцу суть дела Р. Фейман предложил следующее: «Это подобно звуку, который я сейчас создаю: раньше во мне его не было» [2]. Так же, как не существует «фотонного мешка» в атоме, не существует и «словарного мешка», который заставляет нас расходовать слова по мере того, как они из него появляются. В том же смысле не следует примеривать к механизму новаций социальных эстафет сросшиеся со здравым смыслом схемы поиска первоэлементов. М.А. Розов поясняет это просто и ясно, когда пишет, что изучение языка – это не заучивание готовых, а приобретение способности понимать и строить новые фразы в трудно предсказуемом многообразии ситуаций и контекстов» (С.73). В противном случае мы просто никогда не научились бы говорить. Эстафеты передают традицию, но вовсе не комбинируют уже существующий набор слов, предложений, понятий и идей, и в этом смысле способ их существования парадоксален – они поддерживают традицию образа мысли и действия через перманентное самообновление. «Сохранить – значит видоизменить», - так формулируется общий закон социокультурных эстафет. Ролан Барт, к примеру, характеризуя ситуацию постулирования такого подвижного образца как парадокс, писал, что при повторах тот «становится липким» и что ему «приходится идти дальше, к новому парадоксу». Вне самообновления смыслового поля написания или прочтения текст «склонен вырождаться в Лепет» [3].

 

Не уместно ли здесь включить в контекст анализа логику нелинейных процессов, почерпнутую из интерпретаций математических моделей в нелинейной термодинамике, теории случайных процессов или же теории нелинейных колебаний и волн. Многое может подсказать в этом вопросе анализ математических моделей современной неклассическая теории информации, где, к слову, информация представляется как «запомненный выбор одного варианта из нескольких возможных и равноценных" [4]. Полагаю, что подход, продемонстрированный М.А. Розовым, вовсе не исключает, а скорее включает возможность подобного изоморфизма. В целом книга содержит достаточно мест, рассмотрение и анализ которых может вызывать сомнения, критику, а следовательно инициировать специалистов [5].

 

М.А. Розов приглашает заинтересованного читателя к решению намеченных им эпистемологических задач, оставляя по всей книге токоведущие концы своих размышлений не замкнутыми на себя, а разомкнутыми и оголенными. И когда он пишет, что что-то «еще предстоит разработать», то, на мой взгляд, такой призыв несет в себе как прикладной, так и фундаментальный для эпистемологии смысл. Следовать предложенным М.А. Розовым путем вовсе не означает только завершать предпринятую систематизацию (формализацию) программ и дисциплинарных комплексов. Хотя и эта задача отнюдь не тривиальна. Им предложено нечто большее – это экспликация несубстантивной природы трансляции и описания знания. То есть не только знание о чем, но и знание как.

 

Концепция, предложенная М.А. Розовым, призывает читателя вырваться из плена мыслительных схем, где семиотический треугольник равен самому себе и отдан в вечное пользование лингвистам, а «нормальная наука» Куна соответствует «нормальной науке» Куна и ничему более.

 

Книга написана доступным языком, в ней практически нет затемненных мест и наукизированной терминологии. Каждое выдвинутое положение растолковано до последней степени ясности и точности. В некоторых случаях даже избыточно. Но продемонстрированное автором стилистическое достоинство, вовсе не избавляет читателя от когнитивных трудностей и напряженной работы мысли. Текст вовсе не рассчитан на того, кто вознамерился совершить легкое путешествие по наукознанию, в нем запечатан мудрый совет читателю – если решился пополнить свой багаж знаний о науке, то прежде попытайся хотя бы осуществить его инвентаризацию.

 

Заключая, подчеркну наиболее очевидный (прямо-таки вопиющий) недостаток книги – ее практически полное отсутствие на прилавках книжных магазинов и в каталогах университетских библиотек.

 

(Ивахненко Е.Н. Мир социальных эстафет// Эпистемология и философия науки. 2008, №1.)

 

Примечания:

 

[1] Принцип несепарабельности (в противоположность принципу сепарабельности) означает взаимную несамостоятельность двух или более пространственно разделенных физических систем, что говорит о принадлежности их к некоей целостной системе или о наличии между ними какой-то связи, физическое содержание и значение которой пока нам известно не полностью.
[2] Фейман Р. Какое тебе дело до того. что думают другие? Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2001.
[3] Барт Р. Ролан Барт о Ролане Барте/ Пер. с фр. С. Зенкина. М.: AD MARGINEM. 2002. С.83.
[4] Чернавский Д.С. Синергетика и информация. Динамическая теория информации. М.: Наука, 2001. С.9.
[5] См.: Эпистемология и философия науки. 2006. Т. VIII. № II. С. 58-98.